20:38 

Ticky
Порой глупа, порой мудра
Побыла тут Тайным Сантой и написала вот такой рассказ. Вряд ли он подойдёт под новогоднюю елку, но я сама под новогоднюю елку не подхожу
вообще, я всегда ставлю точки над ё, но в этот раз и конкретно в этом тексте точек нет, и все "ё" заменены на "е". Так надо )
Жанр: фэнтези
Размер: мини
Рейтинг: PG-13
Статус: закончен
Тип: гет

Прости меня, Херт


Осенний лес был холоден и сер. Ветви трещинами чернели на фоне белесого неба. Земля пахла гниющей листвой, и лишь вдалеке порой протяжно кричали вороны. Мари шла, выбирая себе тропу между облетевшими кустарниками и толстыми стволами деревьев. Подлесок становился гуще, узловатые ветви спускались все ниже, переплетаясь друг с другом. Опавшая листва проминалась под ногами, но когда Мари оборачивалась, она не могла разглядеть свои следы.
Впереди, между черными стволами, мелькнула тень, бледная, как призрак, и такая же стремительная. Мари ускорила шаг.
Когда тень появилась во второй раз, девушка уже стояла на краю лесной прогалины, а на нее смотрел, гордо вскинув голову, белоснежный олень. Сквозь его полупрозрачный круп можно было различить облетевшие деревья на другой стороне поляны.
Бросив взгляд на девушку, олень повернулся, откинул назад рога и понесся прочь.
Мари вышла из леса. Осталось совсем немного.


Ветер гулял по поляне, пригибая к земле сухую бурую траву. Небо низко нависало над деревьями. А посреди прогалины лежали камни — обычные серые камни, сложенные в идеальный круг. Мари шагнула к ним — и услышала за спиной мелодичный женский голос, высокий и легкий, словно перезвон десятка колокольчиков.
— Здравствуй, Мари. Тебя еще не убили? — вопрос был задан на удивление спокойно, словно речь шла о чем-то мелком и незначительном: прогнозе погоды на завтра или же о новых туфлях, но никак не о жизни и смерти.
— Пока нет, — оборачиваясь, ответила Мари. — Здравствуй, Ниньян.
Ниньян стояла на краю поляны и была прекрасна, как летняя греза. Кожа белая, так что даже сияет, волосы, золотые и тяжелые, локонами спускаются ниже пояса, платье старинное, почти средневековое, с ворохом пышных юбок, высокая грудь проглядывает в глубоком декольте. Но чуднее всего было лицо Ниньян — его невозможно было ни запомнить, ни толком разглядеть. Смотришь на губы — форма носа от тебя ускользает, смотришь на нос — забываешь форму губ, и так бесконечно. Так бывает с лицами во сне, которые силишься разглядеть — но не можешь, и они распадаются на десятки несвязанных деталей.
И все же, несмотря на это, Ниньян была прекрасна. Невероятной и совершенно неземной красотой.
— Твой... не приходил? — спросила женщина, подходя — а может, и подплывая — к кругу камней.
— Он не захочет меня видеть, — сказала, качая головой, Мари. — Пойдем. Я не хочу об этом говорить.


Сколько раз уже девушка ступала в круг камней, но привыкнуть к этому так и не смогла.
Небо у нее над головой утратило свой седой цвет и посинело, трава позеленела и взвилась к небесам, словно гигантские деревья. Пестрые цветы качались теперь над головой Мари, а выше, на фоне пушистых облаков носились существа, издали похожие на бабочек — только были это не бабочки.
Юбки Ниньян прошелестели за спиной: женщина тоже вошла в круг.
— Вечером будет охота, — произнесла она.
Мари оглянулась. Ниньян стояла поодаль, и от красоты ее не осталось и следа. Сияющая белоснежная кожа стала бледно-зеленой и тонкой, словно ветхая ткань. В декольте вместо пышной груди проглядывали острые ключицы и ребра, руки стали худыми, как у больной анорексией. Темно-зеленые волосы падали на плечи, но теперь они напоминали скорее спутанную тину: тяжелые и жирные на вид.
Ниньян улыбнулась, отчего кожа на ее скулах натянулась, а длинный нос заострился.
Когда Мари впервые увидела это преображение, она была в ужасе. Но Ниньян сказала тогда: "Запомни, Мари, правда всегда неприглядна. Только ложь способна сиять". Сказала — и загрустила. Девушка тогда не поняла почему.
Вот и теперь, увидев, что Мари не удержалась и вздрогнула, Ниньян как-то смутилась, сжалась, отчего стала еще страшнее, а потом проговорила — тихо, но отчетливо:
— Пеллеас сегодня возвращается, — и в голосе ее была нежность, тягучая и липкая, как мед.
Мари не успела ответить. Заросли травы раздвинулись, и к ним выбежал черный ездовой котенок. На нем сидели, вцепившись в шерсть, три феи — такие же зеленые и худые, как Ниньян. Остановив котенка, они спрыгнули на землю, подхватили Мари под руки и с криками: «Скоро будет пир! Пир-пир-пир!» — потащили девушку в заросли зеленой травы.
Ниньян печально смотрела им вслед.
— Она была совсем другой, — шепнула Мари в ухо фея, кивая на одинокую женщину, — когда с нами был Херт.
— Кто такой Херт?
Но фей не ответили. Их волновал только пир.


Солнце склонилось к горизонту и скрылось, оставив на небе ворох острых, мерцающих звезд. Мари и не заметила, как стемнело: она кружилась в танце. Лишь пару раз, выскочив из круга танцующих фей, она замирала, пытаясь отдышаться, — но ее затягивали обратно.
То тут, то там мелькали люди. Мари спрашивала их: «Как вас зовут? Как вы здесь оказались?» Но незнакомцы лишь пленительно улыбались и, подхватив ее под руки, тащили танцевать. Они не желали отвечать — а может, успели позабыть земную жизнь.
Музыка резко утихла — и феи с людьми застыли, глядя на звездное небо над головой. Но это длилось лишь мгновение, пока не раздался крик: «Охота! Охота! Все на охоту!»
Они выбежали из круга камней — уже не феи, а призрачные тени в средневековых нарядах, слабо мерцающие под светом звезд. Луна мертвым светом озаряла землю, холодный ветер несся мимо — но не в силах был пошевелить их волосы или одежду. Каждый из призрачных всадников был прекрасен по-своему — но лица их, подобно лицу Ниньян, нельзя было ни запомнить, ни рассмотреть.
Из леса на миг показался белоснежный олень. Он почти подбежал к Ниньян, но вдруг, словно испугавшись, бросился в чащу леса.
— По коням! — крикнул кто-то — и тут же появились жеребцы, такие же призрачные, как и всадники. Всадники запрыгнули в седла и, пришпорив коней, во весь опор понеслись сквозь лес.
Вот Пеллеас — тот самый Пеллеас, которого так ждала Ниньян. А вот и сама Ниньян — прекрасная в лунном свете — она едва заметно кивнула Мари и понеслась следом за своим возлюбленным. Мари взлетела в седло и поскакала за ними, а вокруг слышались крики и смех. Трубили полупрозрачные горны — их звук был похож на скрип половиц в ночи, на свист ветра над кладбищем, на шепот призраков. В траве мелькали привидениями гончие.
Они неслись — и вокруг мелькали города и села, реки и леса, сменяя друг друга с неистовой скоростью. Порой олень взмывал в небеса и несся сквозь облака, порой, опустившись к земле, проносился над озерами, едва касаясь копытами воды — и всадники неслись за ним, сквозь облака и леса, над водоемами и городами.
Олень был все ближе.
Он еще пытался спастись, петлял, путал следы — но гончие окружили его, всадники вскинули луки. И вот одна из собак вцепилась оленю в бок, он упал, и прижатая его телом гончая завизжала. Пеллеас выпустил две стрелы подряд. Первая пробила оленю бок, вторая — глаз. Призрачная кровь, серебристая в лунном свете, упала на землю, и Мари смотрела, как всадники спешиваются и окружают добычу.
Они смеялись и поздравляли Пеллеаса с удачным выстрелом. И лишь Ниньян была печальна: Пеллеас не удостоил ее даже взгляда. Он улыбался всем вокруг — даже Мари — но на Ниньян не смотрел, и женщина, прекрасная в своем призрачном обличии, сутулилась и мрачнела. И смотрела в пустоту.
— Прости меня, Херт, — проговорила она.
— Кто такой Херт? — спросила Мари.
Ниньян словно очнулась. На глазах ее блестели слезы.
— Иди, — вдруг сказала она. — Иди домой. Проверь… как там. Вдруг... твой пришел.
Мари бы хотела остаться, но вняв просьбе, повернулась и поскакала домой. Мимо пронеслись леса, города и села, знакомые улицы и скверы, пока призрачный конь не замер у старого, облупившегося здания. Здесь пахло городом: пылью и бензином.
— Подожди меня, — прошептала девушка, гладя коня по крупу, — я скоро, — и поднялась по ступеням.


Внутри было неуютно — и пустынно. Лишь худенькая старушка с лицом желтым, как у восковой фигуры, брела, шоркая, по коридору.
Краска на стенах облупилась, пахло лекарствами и хлоркой. Мари прошла знакомыми коридорами, никому не видимая, а потом просочилась сквозь белую дверь в конце коридора.
Там на кровати лежала, опутанная проводам, исхудавшая девушка.
Мари подошла, вглядываясь в лицо — такое знакомое и все же чужое — и отпрянула, качая головой. Волосы девушки уже начали седеть, щеки ввалились, кожа пожелтела. На шее видны следы ожогов. Ног и одной руки не было. Даже в страшном сне Мари не признала бы в этой несчастной себя.
«Проснуться в таком теле, — думала она порой, — как же это ужасно. Не хочу, не хочу».
Она отступила, мотая головой. Выскочила на улицу, запрыгнула в седло. Понеслась по городу, по лесу, по замерзшей, покрытой инеем земле — в чащу, туда, где виднелся, едва припорошенный снегом, круг камней. И нырнула в него — как в омут.
А там… Музыка, словно любовник, приняла ее в свои объятия. Зеленая трава качалась вокруг непроходимым лесом. Феи кружились и пели. И она кружилась вместе с ними. И какой-то человек — новичок, не иначе — вдруг подскочил к ней и спросил ее: «Как тебя зовут? Как ты оказалась здесь?». И Мари, смеясь, поволокла его танцевать. Зачем отвечать? Ведь это неважно. Все, в сущности, неважно…


Феи угомонились на рассвете. Покинув круг камней, Мари сидела на траве и смотрела на осенний лес. Шорох за спиной заставил ее обернуться: к ней шел Пеллеас. Статный красавец с тонкими чертами лица, светловолосый и гордый. Так мог бы выглядеть рыцарь круглого стола… сэр Ланселот. Или сэр Гавейн.
— Вы покинули круг, миледи, — проговорил Пеллеас, опускаясь рядом с девушкой на траву. Его лицо не распадалось на отдельные детали, подобно лицам фей, и Мари проговорила:
— Вы человек.
— Я был человеком. Когда-то давно, пока Ниньян, или Вивьен, или Нимуэ — сколько имен носит эта ведьма! — не увела меня прочь от людей. Сколько лет я здесь — не знаю. Сбился со счета. Но вы-то… вы живы, миледи. Возвращайтесь, пока не поздно.
Мари лишь покачала головой.
— Я никому там не нужна. У меня никого нет. Мне незачем возвращаться.
Помолчав, девушка спросила:
— Скажите, Пеллеас, если меня убьют… отключат... там, далеко… что будет со мной здесь? Я исчезну? Или останусь среди фей навеки?
Он сорвал травинку и покрутил в руке.
— Как посмотреть, миледи. Реальны ли феи? Реален ли я? Или мы лишь мираж, что привиделся вам на границе между жизнью и смертью?
— Но вы же знаете ответ.
— Знаю, — прошептал он. — Знаю, но не скажу. Все одинаково ужасно, миледи: что исчезнуть, что застрять здесь навек. Пир не радует, когда он длится вечно. Объятия прекраснейших женщин противны, когда знаешь, что красота — лишь иллюзия. Вы знаете, миледи, — произнес он, наклоняясь к Мари, — из всех женщин, что кружатся здесь в танце, я предпочел бы вас. Потому что вы — настоящая.
Он протянул руку, чтобы прикоснуться к ее лицу — но Мари отшатнулась.
— А как же… Ниньян?
Пеллеас скривился, словно от лимона.
— При чем тут Ниньян? — спросил он, но видя, что девушка не сдается, добавил: — Миледи, ну зачем вы все портите?


Солнце стало клониться к закату, и феи вновь устроили пир. Но Ниньян не танцевала. Она стояла в стороне, тощая, нескладная и зеленая, и смотрела, как Пеллеас прижимает к себе незнакомую фею и кружится с ней в танце.
— Он говорил, что феи ему противны.
— Ему противна я, — скривилась Ниньян. — Впрочем, он прав. Ты посмотри на меня!
— Та фея тоже...
— Та фея не отняла у него жизнь! Я отняла! Я привела его сюда. Я — виновата…
И отвернувшись, Ниньян пошла, почти побежала прочь.
Мари же следила за танцами весь вечер и всю ночь. В объятьях Пеллеаса успели побывать разные женщины: люди и феи, красивые и страшные. Особенно радостно он принимался танцевать, когда в толпе мелькало лицо Ниньян. А Ниньян, словно не слыша ничего, лишь винила себя и порой шептала, глядя в пустоту: «Прости меня, Херт».


Осень сменилась зимой, и тогда он появился вновь — смутная дымка, едва различимая на фоне снега. Он рос, пока рос день, словно цветок в траве — белый призрачный олень, и Ниньян, глядя на него, шептала порой: «Прости, Херт».
Пеллеас то пропадал, то появлялся, непредсказуемый, как ветер. Ниньян сперва плакала, потом, махнув рукой на возлюбленного, начинала все больше времени проводить на поляне, где скакал, радуясь солнцу и весне, олень. Женщина улыбалась, смеялась — и Пеллеас словно приходил в себя. Он признавался в любви, извинялся, приглашал Ниньян танцевать — и косился раздраженно на бледного оленя, а зверь провожал их печальным взглядом и уносился в чащу.
Но стоило Ниньян поверить Пеллеасу, как все начиналось заново: мужчина начинал винить ее во всех смертных грехах и кривиться, увидев ее истинное обличие. От этого Ниньян вяла, как цветок, Пеллеас пропадал — а позже появлялся, чтобы рухнуть в объятия других фей. Любых фей, кроме Ниньян.
И вновь, выходя из круга камней, женщина встречала белоснежного оленя и шептала ему: «Прости, Херт, ты один меня любишь»… И все начиналось заново.
Раз в несколько дней Мари приходила к своему телу. Почти всегда там было пусто: никто не приходил к ней, никто не сидел у кровати. Лишь порой наведывалась престарелая тетка, что заменила Мари когда-то мать. Тетка бормотала что-то, держа девушку за единственную руку, рассказывала истории о своих соседях и котах — но Мари не вслушивалась. Она хотела увидеть там кого-то другого... единственного, ради кого стоило вернуться. Но тот единственный, холодный и самовлюбленный, как Пеллеас, не приходил.
Осенью, когда деревья облетели и трава пожухла, всадники оседлали призрачных коней, чтобы догнать оленя — и убить его. Но Мари уже знала, что зверь вернется. Вырастет, подобно цветку. И вновь будет сорван.
— Кто такой Херт? — спросила как-то Мари.
— Херт был моим любовником. В те времена, когда я увела Пеллеаса, — ответила Ниньян. — Мы с Пеллеасом ссорились и мирились, он все не мог мне простить… простить того, кто я, простить Херта, простить свою потерянную жизнь. Он грозился уйти… в те времена, когда еще мог. Грозился, что покинет меня навсегда. И я пообещала тогда что угодно. Все, что угодно, чтобы его удержать.
…и он попросил Херта. Он жутко ревновал. А я хотела доказать, что Херт мне — никто, что я люблю лишь Пеллеаса. И согласилась на его условия.
…я согласилась превратить Херта в оленя. Я согласилась каждый год убивать его, с условием, что он будет возвращаться. Он ничего не помнит теперь. Он просто олень. Белый олень. Мой бедный несчастный Херт. Мой верный Херт, который прощал мне все. Который любил меня всегда, любой. Который мирился с Пеллеасом.
— Так верни его, — прошептала Мари.
— Невозможно. Я заплатила цену...
— Заколдуй Пеллеаса!
— Но я люблю его, Мари… я живу ради тех дней, когда он меня любит. Разве что…
— Что?
— Если ты уговоришь Херта вселиться в человеческое тело… тогда он переродится. И сможет жить. Человеческую жизнь… я не увижу его больше, но ему не придется умирать каждый год.


Мари увела оленя за день до большой охоты. Взяла за рог — и повела сквозь лес. Херт шел послушно, словно большой пес, и смотрел на нее своими блестящими влажными глазами. Вряд ли он что-то понимал.
Они покинули лес, прошли пригород. Нырнули в пыльный, пахнущий выхлопными газами центр. Невидимая девушка — и ее невидимый олень.
Поднялись по ступенькам в больницу — Херт смешно цокал копытами — и свернули в коридор, в котором лежали такие же, как она.
— Выбирай себе любого, Херт, — прошептала Мари. — Выбирай. Люди бы хотели стать феями после смерти — а ты после смерти можешь стать человеком.
Олень стоял в коридоре, озираясь, и никуда не хотел идти.
— Ну же, глупый! Выбери себе любое тело! — Мари за рог потащила его по палатам. — Смотри: вот тут маленький мальчик. А вот тут мужчина повзрослее. А вот это… это я! — Она едва узнала свое тело, серое и истощенное. — Выбирай же, выбирай!
Склонив голову, Херт упирался и не давал подтащить себя к кроватям. А потом, мотнув головой, вырвался и понесся прочь.
Мари нашла оленя возле круга камней. Он лежал у коленей Ниньян, подогнув под себя ноги, и Ниньян гладила его по спине. «Прости меня, Херт», — повторяла она слова, давно ставшие заклинанием, а он смотрел на нее своими темными влажными глазами.


Ее отключили следующим вечером, за несколько часов до охоты. Мари давно этого ждала — но на глазах почему-то стояли слезы. Она ведь не хотела возвращаться, не собиралась, но это тело, сморщенное, старое, бесполезное тело, почему-то жалко было терять.
Мари смотрела, как утихает пульс, и все гнала от себя слова Пеллеаса. Кто знает, реальны ли феи? Кто знает?
Когда сердце остановилось, все вокруг заволокли зеленые листья. И Мари все гадала, что дальше, что дальше... гадала — но уже знала ответ.

@темы: Рассказ, Творчество

URL
Комментарии
2017-01-01 в 21:05 

~Horseman~
Everything you do with the horse is a dance. (c) B.B.
— Здравствуй, Мари. Тебя еще не убили?

- Как Вы еще живы, господин ДеЖюссак?))) (почему-то напомнило классику) %)

2017-01-01 в 21:07 

Ticky
Порой глупа, порой мудра
~Horseman~, ассоциации есть, но тема немного другая )))

URL
2017-03-25 в 18:10 

Jenny. Ien
Утонченная чувственность жаждет скотских страстей. (с)
Ticky
Нежно люблю истории про фейри. У тебя они такие... человечные, не смотря на всю магию. С зависимостями и любовью - это здорово.
И очень круто, что у главной героини есть тело, но она не хочет в него возвращаться.

2017-03-25 в 18:26 

Ticky
Порой глупа, порой мудра
Jenny. Ien, спасибо)))

URL
   

Домик над пропастью

главная